Зимы последнее дыхание
В память об И. С. Терёшкине публикуем отрывок из его книги «У себя дома», посвященный февралю
1 февраля 1935 года на лесном кордоне Пазют ныне Темниковского района в семье лесника родился Иван Степанович Терёшкин (1935-2007) - биолог-охотовед Мордовского государственного природного заповедника им. П. Г. Смидовича. Год его рождения совпал с годом формирования Мордовского заповедника, куда в 1961 году он пришёл работать.
За трудовую жизнь Иван Степанович был лесником, егерем, старшим звероводом, младшим научным сотрудником, заместителем директора заповедника по научной работе. Он изучал динамику фитоценозов (то, как меняется структура и состав лесов с течением времени), проблему акклиматизации видов (бобра, оленя), работал над выведением чистопородного зубра.
В «Летописях природы» Мордовского заповедника в 70-90-е годы Иван Степанович заполнял такие разделы, как «Погода», «Воды», «Фауна и животный мир: бобр, ондатра, выхухоль, тетеревиные, рукокрылые, зубр», «Календарь природы», «Флора и растительность», фотоиллюстрации.
Активно сотрудничал с районной газетой, часто публиковал очерки о природе заповедника и его людях. Он автор книг «У себя дома» (1975), «На краю Мещеры» (1978), «Мокша - река надежды» (1989), «Мои поражения» (1990), «В гостях у филина» (2006), богато иллюстрированных собственными фотографиями.
В память об И. С. Терешкине публикуем отрывок с фотографиями из его книги «У себя дома», посвященный февралю.
«Лес застыл в крепких объятиях мороза, и уже не скажешь «мороз трещал»: все, что могло трещать, - оттрещало и застыло. Под аршинными колпаками из снега стояли столбы и столбики, ели превратились в снежные пирамиды, елочки - в снежных баб, сгорбленных и придавленных, каждый сук напоминал сейчас протянутую руку в рукаве огромной горностаевой шубы. Причудливые снежные скульптуры пристроились на каждой задоринке древесных стволов, на каждом трутовике. Словом, каждая снежинка стремилась пристроиться где-то повыше, лишь бы не падать на землю...
Ни страха, ни смирения в настроении онемевшего леса. Просто глубокий покой. А лес жил своей тихой, но активной жизнью, потому что не жить лес не мог.
Я был тоже частицей этого леса, правда, в валенках, в варежках и прочих доспехах. Разумеется, 3 фотоаппарата я разместил поближе к телу под теплой курткой. Даже железки стыли и отказывались работать.
Я обходил одну опушку за другой. И везде одно и то же, а именно то, что повторяют тысячи фоторепортеров: «Нет, не то!». Слишком высок контраст, а здесь - вялый монотонный свет; лишняя деталь в композиции, не хватает деталей в композиции...
Первое живое существо, вернее, неотъемлемую часть живого существа, я увидел в глубоком снегу: над уютной лункой в десяти шагах виднелось заиндевевшее оленье ухо... «Готов», - подумал я (замерз, значит). Но ухо дрогнуло. Мои соображения раздвоились: если он «совсем живой», значит, нужно пожертвовать кадром, то есть тихо-тихо уйти назад, но если это последнее дыхание жизни? Тогда нужно помочь, отогреть, отвезти на центральную усадьбу.
А снег был такой глубокий и рыхлый, что хотелось самому свернуться вот так, как олень, укрыться от этого застревающего в горле воздуха. Между тем достаю из-за пазухи фотоаппарат, несложные манипуляции - и... пальцы уже не чувствуют привычных деталей, будто они протезные.
- Олешка, встань! - тихо прошу я, а сам чувствую, словно сдёргиваю с него теплое-теплое одеяло, прерываю самые радужные сны, бросаю его в этот синий леденящий бассейн. Ухо вздрогнуло. И опять сомнения: то ли глубокий сон, то ли последнее дыхание?
- Встань, олешка! - уже громче прошу я, не отрывая от видеоискателя фотоаппарата глаза. Над снежной лункой поднялась милая мордочка, засыпанная снегом, мгновенный взгляд в мою сторону. Кажется, я успел нажать на спусковую кнопку фотоаппарата. Оленя потом не видел, видел лишь сполохи сверкающего снега».