Прерванный сон
О милицейских буднях советского времени рассказывает член Союза журналистов РФ полковник милиции в отставке Василий Казабаранов
Ливанский философ, мыслитель, поэт, просветитель Рейхани Амин ибн Фарис (годы жизни 1876-1940) считал, что в каждом человеке есть искра добра, которую не тушит пепел заблуждения, как бы он ни был густ, и в каждом человеке остается частица любви и истины, как бы он ни погряз в злодеяниях, насколько бы ни ушел с прямой дороги.
Участковый инспектор милиции Иван Иванович Ильин никак не мог объяснить, как он попал на эту узкую улицу незнакомого населенного пункта, где дома стоят рядом, вплотную друг к другу, между ними курица не пройдет, никаких палисадников, крыши покрыты соломой - настоящее средневековье.
Вдруг он услышал приближающийся шум. Из-за поворота выскочила лошадь, запряженная в телегу. Она неслась быстро, деревянные колеса повозки, затянутые в металлические обручи, подпрыгивали на неровной дороге, оставляя за собой клубы пыли. На платформе телеги стоял человек, в левой руке он держал вожжи, а в правой кнут, которым время от времени стегал лошадь, которая после удара поворачивала голову и храпела, роняя на землю пену изо рта. Казалось, что сейчас порвутся оглобли, и телега, потеряв управление, вместе с возчиком разобьется.
Участковый инспектор успел рассмотреть, что человек на телеге был одет в длинную цветастую рубашку, затянутую кушаком, в черные брюки, заправленные в хромовые сапоги.
Лошадь с телегой приближалась к милиционеру очень быстро. «Раздавит!» - подумал он и прижался к забору, раскинув руки по сторонам. По развевающимся на ветру длинным черным волосам и бороде он определил, что мчится цыган.
Лошадь пронеслась так близко, что Ильин почувствовал ее тяжелое теплое дыхание. Цыган повернулся к нему, а когда взгляды встретились, ощетинился, раскрыл, а затем скривил рот и, взмахнув кнутом, ударил им по руке инспектора. От пронзительной боли тот вскрикнул и проснулся.
Он лежал на кровати, подогнув под себя руку, которая от тяжести тела онемела. Рядом лежала жена. Стараясь ее не разбудить, он тихонько поднялся с кровати, периодически растирая онемевшую руку. В прихожей надел милицейский бушлат и вышел на улицу.
В лицо ударил предрассветный свежий летний воздух. От выпавшей росы было мокро. Смахнув со скамейки капли рукавом бушлата, сел и закурил. Деревенскую тишину сначала нарушил соловей, а затем - собака, лай которой доносился с другого конца села. С восточной стороны светлело небо, озаряясь лучами восходящего солнца.
Родители Ивана Ивановича раньше жили в деревне Гавриловке, но в конце 1930-х годов там произошел пожар, все дома сгорели. Пришлось погорельцам строить свои жилища в центральной усадьбе вдоль большого длинного оврага. Улицу назвали Овражной. При строительстве они помогали друг другу, делились последним. Женившись, инспектор тоже построил дом на этой улице, недалеко от дома родителей. Ему уже за 60, и в этом году он решил уйти на пенсию.
В 70-е годы прошлого века улицу Овражную хотели переименовать в улицу Тельмана. В клубе собрался народ, из района приехал представитель райкома партии. Модно одетый, в галстуке, вместе с парторгом колхоза он поднялся на сцену деревенского клуба. Сидевшие в зале люди не заметили, как в клуб зашел дед Яков. Он сел сзади и внимательно следил за происходящим.
Когда стали голосовать за переименование улицы, дед Яков попросил слово: «Может, и хороший был этот Тельман, но он немец. В нашем селе живут русские, мордва, татары. По этой улице Овражной я проводил на фронт двух своих сыновей, которые оттуда не вернулись, их убили немцы. Название улицы мы приняли на общем собрании в 30-е годы. В зале тогда Колька Доброходов сидел, ему бы только шутки шутить. Вот он и выкрикнул это название. Все засмеялись, а потом взяли и проголосовали… А Колька-то тоже на войне сгинул». Сказав это, дед Яков вышел из клуба.
В зале воцарилась тишина, слышно было, как залетевшая бабочка, стараясь вырваться на улицу, бьется о стекло окна.
Деда Якова все уважали. Во время войны он держал пасеку, всем помогал. Благодаря ему название улицы осталось прежним.
Воспоминания прервала открывшаяся со скрежетом боковая дверь, ведущая в сарай: жена вышла доить корову. Ильин встал и зашел в дом. С утра надо было ехать в отдел, чтобы привести в порядок накопившиеся дела.
37-летний Федор Хватов домой с работы пришел в приподнятом настроении: встретил школьного товарища, который приехал из города к матери, и у нее дома на двоих распили бутылку водки.
На работе Федя бездельничал, потому что на его тракторе проходил стажировку учащийся ПУ, трамбовал силос, а он готовил комбайн к уборочной. За стажером надо было следить, а то два года назад такому же стажеру надоело ездить взад-вперед по яме, он выехал оттуда и, доехав до плотины, не справился с управлением, съехал в реку. Пришлось менять поршневую.
Федя не был женат и жил с матерью. Был неоднократно судим за кражи. В деревне таких, как он, называли «непутевыми». Последнюю кражу вместе с двумя подельниками совершил в соседнем сельмаге. В магазин проникли через потолок. Раньше в нем стояла печка, которую разобрали за ненадобностью, а образовавшийся проем в потолке забили фанерой. Фанеру отодрали ломиком, проникли в помещение и вынесли четыре ящика водки и продукты. Все это отнесли в амбар одного из подельников, где стали отмечать, как они думали, удачную кражу. Тут один из дружков вспомнил, что в спешке в магазине забыл выпавшую кепку, которую не поднял во время выноса похищенного. На улице светало, и что-то надо было делать. Решение приняли простое - поджечь магазин.
Налив в бутылку бензин, Федя подкрался к сельмагу, бросил в разбитое окно «коктейль Молотова» и убежал, не ведая, что его заметил сторож, который ночью периодически делал обходы и пожар тот потушил. Воров задержали. Из мест лишения свободы Федя вышел три года тому назад, устроился работать в колхоз трактористом.
Вечером к соседу Прокопу на автомашине ГАЗ-51 из соседнего села приехали сватать дочь. Водитель сигналил, женщины в кузове вели себя шумно, под гармошку пели частушки. Подъехав, слезли с кузова и зашли в дом. Мать с тревогой посмотрела на сына, когда тот стал собираться на улицу. Она хорошо знала его характер: пьяный он становился неуправляемым, и если, не дай Бог, окажется среди сватьев, то все испортит. Но что она, бедная, могла сделать, если он решил уйти из дома?
Федя подошел к дому соседей, закурил и стал ждать. Ему очень хотелось выпить. В коридоре раздавались голоса. На улицу вышли двое парней, которые подмышки вытащили еле волочившего ноги пьяного и уложили в кабину стоящей машины.
- Как же он нас довезет?
- Ничего, отдохнет. Если что, сам сяду за руль. Пить не буду, а то невесту не довезем, и жених.., - второй парень перешел на шепот, после чего раздался громкий хохот, и парни зашли в дом.
Федя нервничал. Вдруг занавеска раздвинулась, хозяйка дома Мария поставила на подоконник трехлитровую банку. Федор сразу сообразил, что там находится самогон, и побежал домой. В коридоре со стола взял пустую банку, наполнил ее водой, закрыл пластмассовой крышкой и побежал обратно. Откинув крючок калитки, зашел в палисадник, поменял банки и вышел. Прислонившись к забору, стал ждать, что будет дальше.
«Давайте выпьем за молодых!» - раздался призыв. Хозяйка взяла с подоконника банку и поставила на стол. Один из гостей, пригубив рюмку, завопил: «Сваха, это же вода!»
Мария, нервная, бойкая женщина, сразу заподозрила мужа, который, подвыпивши, сидел со сватом в углу стола под образами и, размахивая руками, что-то говорил своему будущему родственнику. Хозяйка, схватив стоящий у русской печи ухват, стала бить Прокопа, приговаривая: «Сволочь, да как ты нашел? Банку спрятала в подполе, сверху свеклой завалила!»
С большим трудом гости отобрали ухват, а избитого хозяина вывели на улицу и стали смывать кровь водой из кадушки. Он кричал, что он здесь ни при чем, но ему никто не верил, не считая Феди, который умел хранить тайны.
Тайна, если ее знают трое, останется тайной, если двое умрут. Так поговаривали между собой обитатели зоны, где он отбывал наказание. Федя был очень доволен своей проделкой. С банкой он зашел к друзьям, где пили долго и разошлись далеко за полночь.
Утром Федя проснулся с гудящей головой и «тревожной» душой. К приготовленному матерью завтраку даже не притронулся. Показавшись на работе и покрутившись около комбайна, пошел в магазин, чтобы поправить здоровье. Он мог зайти в любой дом, и ему, как трактористу, никто бы не отказал в рюмочке, но Федя был гордым, и деньги у него были.
Деревенская жизнь шла своим чередом, все были заняты делами. Проходя мимо пруда, Федя увидел следовавшую с прутиком в руке и гнавшую уток Веру Залетную. Она шла босиком, походка у нее была тяжелой, земля дрожала под ногами. Утки с шумом стали прыгать в воду. Вера пожаловалась стоящей около пруда Зине: «Ну и прожорливы эти утки! Четвертый раз гоню из дома, через каждые полчаса приходят обратно и стоят у ворот, еду просят. Больше держать не буду!»
Женщины перешли на житейские разговоры, которые были слышны Феде. «Ну, как там твои молодые?» - спросила у подруги Вера. Полгода тому назад Зина выдала замуж дочь. Свадьбу отмечали с размахом. Со стороны жениха женщины так плясали, что в доме развалилась сложенная в полкирпича печка.
Зина со вздохом вымолвила: «Все хорошо, только зять выпивает, как «сыре милиция» (в переводе с мордовского - «старый милиционер», - авт.). Зарплату дочери отдает, а левый заработок пропивает».
То, что Зина сравнила зятя со старым пьющим милиционером, Феде понравилось. Но про себя отметил: «Зять - не пьющий, а конченый алкоголик. Как-то раз еще за год до женитьбы он трясся с похмелья около магазина, и Федя дал ему 5 рублей. Тот обещал привезти сухое молоко, но до сих пор везет… По нему тюрьма плачет».
Зять Зины работал на маслозаводе, воровал и продавал сухое молоко.
В это время мимо проехал колесный трактор с тележкой, окутав Федю и стоящих женщин густой пылью. Они на время потеряли друг друга из вида. Сельчане побаивались Федю из-за его прошлого, и женщины с облегчением вздохнули, когда он прошел мимо них, не вступив в разговор.
Деревенские мужики готовились к сенокосу, отбивали косы. Сейчас проблем с заготовкой сена не возникает, а тогда каждый клочок травы скашивали. Сначала заготавливали сено для колхоза, а потом - для личных хозяйств. Мать после работы, как только смеркалось, брала с собой Федю, быстро скашивала оставшийся нескошенным колхозный участок. Сырую траву с помощью веревок тащили домой. Сена на отведенных колхозом участках коровам не хватало, вот и приходилось сельчанам выкручиваться.
Вечером можно было видеть следующую картину: впереди с вязанкой сена шел хозяин, сзади - жена, а затем - дети. Казалось, что на горизонте разложили матрешку.
В колхозе платили мало, и некоторые мужики, имея большие семьи, работали на стороне, что вызывало недовольство руководства колхоза. Отец Феди Иван работал на пенькозаводе слесарем, в селе слыл бунтарем, по ночам, мешая спать жене и сыну, по радиоприемнику «Ангара-67» слушал «Голос Америки»: ловил ручкой голоса, переливчатые звуки глушили их, но иногда проскакивали слова диктора. Конечно, речь шла о событиях, которые происходили в стране и о которых официально не сообщалось. Рано утром мужики, вытащив кисеты с табаком, делали самокрутки, рассаживались на сложенных около забора бревнах, закуривали. Иван доводил до них услышанные новости, при этом ругал власть. После такой политинформации сельчане расходились завтракать.
Жена Ивана ставила на стол сковороду с жареной картошкой, сушеное сало (большие куски висели на шестке около русской печи), лук, горчицу, яйца, сливочное масло и кислое молоко. Сегодня у него выходной, решил сходить покосить за Черной речкой: знал хорошую поляну - большая копна получится.
Слышавшая пламенную речь мужа через открытое окно жена Ивана, стоя с ухватом в руке около печи, сказала: «За твои слова упекут тебя в Сибирь!» Затем, подхватив ухватом двухведерный чугун, наполненный водой, стала толкать его в печь. От натуги голос ее перешел в шепот: «Там не сало кушать будешь, а баланду!»
Иван промолчал. Вечно она сует свой нос не в свое дело. Там, за бугром, если что-то не так, люди сразу выходят на забастовку. А у нас попробуй выйди. Иван и за завтраком думал про политику. Борьбу с сельчанами, тайно скашивающими сено на колхозных угодьях, вел 60-летний колхозный объездчик Степан Стелькин, который, объезжая луга, опытным глазом определял причиненный ущерб. Обнаруженное сено изымалось и доставлялось в колхоз. Жители его недолюбливали, не раз били. Некоторых за это привлекали к уголовной ответственности. После этого он становился еще злее: мог поесть, попить у человека, указать место, где можно косить, а затем приехать и отобрать скошенное сено. За это в народе он получил прозвище Попань пурхця (поповский поросенок).
Феде было 12 лет, когда в село изымать с таким трудом скошенное сено на автомашине ГАЗ-69 приехал председатель колхоза, участковый инспектор милиции на лошади, запряженной в тарантас на резиновом ходу, и Попань пурхця на лошади, запряженной в телегу. Следом подъехала грузовая машина, в кузове которой находились лица татарской национальности из соседнего села. Бригадир поднимался на сеновал сарая и давал команду. Обнаруженное сено татары скидывали в кузов машины, не оставляя ни клочка, оголяя сложенные вместо пола сосновые круглые жерди.
Бунтарь Иван вышел во двор, по прислоненной лестнице поднялся наверх, взял находившиеся там вилы и встал около маленькой двери. Через этот проем он обычно с улицы кидал сено на сеновал. Федя все это видел. Ему стало страшно: на его глазах сейчас произойдет убийство.
Дверь рассохлась, образовались щели, через них было видно, как по лестнице, тяжело дыша, поднимается Попань пурхця. Он открыл дверцу. На него с вилами наперевес смотрел Иван: «Скажешь, что у меня есть сено, полетишь на небеса к праотцам!» Тот побледнел и крикнул: «Здесь пусто!» - и стал медленно спускаться. Оказавшись внизу, Иван подошел к «карателю», и хлопнув рукой по карману, прошептал: «Зарежу!» Спесь у последнего спала, руки от испуга дрожали.
В обеденное время в село пригнали стадо коров. Вокруг тучами носились оводы. Стоя около ворот, они махали хвостами и с нетерпением ждали, когда хозяева пустят их в хлев.
Злой Попань пурхця подошел к стоящей около калитки корове, хозяин которой не работал в колхозе, вытащил из кармана большой перочинный нож и, схватив хвост, отрезал его кончик.
Первым надвигающуюся со стороны толпы опасность почувствовал участковый инспектор милиции. Он вскочил в свой тарантас и быстро уехал. Да и что он мог сделать? Даже в народе говорили, что у него в кобуре - не пистолет, а стакан с огурцом для закуски.
Председатель колхоза тоже ретировался, уехав на машине.
Как избивали Попань пурхця, подробно описывать не буду. Ему досталось от женщин граблями, ногами, брусками для заточки кос. В Индии корова считается священной, а на Руси испокон веков - кормилицей, поэтому женщин можно понять. От кровавой расправы его спас Иван: довел до телеги и уложил на нее. На избитого было страшно смотреть: глаза заплыли, губы «в лепешку»... Бригадир, охая, в телеге повернулся боком. Лошадь, почувствовав неладное, стала нервно перебирать ногами, поворачивая голову в сторону хозяина. Иван отстегнул привязанные к изгороди вожжи, бросил их в телегу, огрел кнутом лошадь, и та понеслась по улице, громко гремя колесами телеги.
«Мозги просветлеют, умнее станет. Хотя горбатого могила исправит», - подумал Иван, глядя вслед лошади.
В этой карательной операции пострадала только корова, потеряв часть хвоста. Она стала символом борьбы колхозников с произволом администрации колхоза. А вот авторитет Ивана - отца Федора - поднялся. Его с той поры в честь бунтаря Степана Разина стали называть Стенькой.
Продолжение следует